Второй Бакинский международный фестиваль искусств (BIAF) идёт в столице Азербайджана. В афише «Чайка» Льва Додина, анимационный фильм Уильяма Кентриджа на музыку Десятой симфонии Шостаковича, балет Жан-Кристофа Майо, перформанс Ромео Кастеллуччи, концерт Максима Венгерова, спектакли израильского «Гешера» и Тбилисского театра марионеток.
Столица страны в нынешних обстоятельствах разделённого мира заявляет о намерении стать новым важным местом встреч. Новый мир с видом на Каспий собирают из имён «высшей лиги»: заявка тут важна не меньше самой афиши.
Тема первых дней сложилась будто из воздуха. Судьба утопий у Шостаковича, Кентриджа и Додина показана с разных сторон, а Баку для каждого стал живой декорацией и полноправным действующим лицом.
Утопия, которую никто не заказывал
Многонациональным «плавильным котлом» город был ещё в позапрошлом веке: смесь культур, языков и кровей плодоносила здесь как мало где ещё в мире, особенно в советские годы. Единство во многом осталось утопическим, конца советской империи оно не пережило. Пройдя через крушение, оплаченное кровью, Баку ищет новую идентичность, и фестиваль оказывается одним из способов её сформулировать. Приглашение к разговору звучит убедительнее декларации.
Вслух политику здесь не обсуждают. Зато география участников говорит достаточно: Израиль, Грузия, Норвегия, Литва, Южная Африка. Город, привыкший быть перекрёстком, снова пробует эту роль на вкус.
Шостакович в зале, где он играл сам
Открытие посвятили 120-летию Шостаковича. Литовско-российский пианист Лукас Генюшас и норвежка Тине Тинг Хельсет вместе с фестивальным оркестром исполнили Первый концерт для фортепиано, трубы и струнных.
Зал бакинской филармонии слышал это сочинение в 1934 году, когда за роялем был автор. Совпадение площадки и партитуры устроило эффект, какой редко получается у самых аккуратных юбилейных программ: музыка прозвучала не в честь истории, а внутри неё.
Рядом шла музыка Эльмиры Назировой, азербайджанской пианистки и композитора, ученицы Шостаковича. С ней он состоял в личной переписке, а её имя зашифровал в третьей части Десятой симфонии. Личные истории пересекают границы с естественностью, неведомой политике.
Картонный музей Кентриджа
Название фильма южноафриканского художника и режиссёра Уильяма Кентриджа «Oh to Believe in Another World» хочется перевести со вздохом: «О, поверить бы в другой мир». Анимационную ленту о советской истории построили на музыке Десятой симфонии. Показ в кинотеатре «Низами» шёл в сопровождении специально созданного фестивального оркестра, за пультом стоял Дмитрий Ситковецкий, уроженец Баку.
Действие разворачивается в огромном заброшенном музее из картона. Исторические фигуры превращены в кукол, их лица становятся фотомасками, масштаб меняется постоянно. Ленин, Троцкий, Сталин, Маяковский, Лиля Брик и сам композитор существуют в мастерской, где любую конструкцию можно собрать и разобрать.
Сам художник описывает задачу как поиск такого соотношения изображения и звука, при котором симфония не превратится в саундтрек, а фильм не станет необязательным фоном. В демонстративной хрупкости заключена горечь диагноза: мир, где затеяна радикальная переделка, держится на склейках, видны края, швы и чужие руки. Глобальный замысел приобретает свойства домашнего театра, но картонная, всё время танцующая власть вполне способна распоряжаться настоящей жизнью. Смех и радость возникают одновременно с пониманием того, сколько людей этот механизм перемолол.
«Чайка» Малого драматического: счёт за творчество
В «Чайке» петербургского Малого драматического театра разговор о крушении иллюзий идёт в личном измерении. Быт Лев Додин намеренно отставил в сторону вместе с несколькими чеховскими персонажами, и речь в спектакле об искусстве, отчаянии и дорогой цене, которая за творчество платится. Аркадину играет Елизавета Боярская, Треплева — совсем молодой Евгений Зайфрид, и обе работы держат спектакль без скидок на звёздность.
Мировая душа из пьесы Треплева словно тоже предлагает утопию: преодоление отдельных существований, соединение всего живого в едином голосе. Но сочинитель, стремящийся вместить в небольшой текст всё человечество и его будущее, мучительно нуждается в признании нескольких сидящих перед ним людей. Додинская версия позволяет задуматься и о театре как об утопии совместной счастливой жизни.
Судьба труппы всемирно известного петербургского театра напоминает о ценности кропотливой работы: разные люди годами занимаются общим делом, помнят друг друга много лет, существуют в особом ритме, не теряя индивидуальностей. Такая близость тоже не застрахована от истории. Название «Театр Европы», присвоенное театру в конце прошлого века, сегодня звучит как напоминание о времени, когда культуру понимали как пространство открытых связей.
С чего начать, если программа не помещается в голову
Два вечера подряд могут требовать разной оптики. Оркестровая программа держится на составе и зале, драматический спектакль вроде «Чайки» — на актёрской дистанции и тишине, а кинопоказ с живым оркестром ставит изображение и звук в соревнование, после которого трудно сразу переключаться на что-то ещё.
Площадки разбросаны по городу, и разница с Москвой здесь в час: вечерние блоки начинаются позже, чем подсказывает привычка, а запас между событиями лучше держать с избытком.
- Сверять афишу по площадке: кинотеатр «Низами» и зал филармонии задают совершенно разный тип вечера.
- Искать в программе фестивальный оркестр. Там, где он есть, решает дирижёр, и на открытии им был Дмитрий Ситковецкий.
- Оставить один вечер пустым. Программа второго BIAF плотная, а разговор об утопиях дольше двух часов подряд не держится.
Тем, кто ждёт от фестиваля лёгкого развлекательного вечера, первые дни вряд ли подойдут. Начинать стоит с расписания площадок: взять один оркестровый вечер и один драматический, а остальное добирать по остатку сил.
